{% currentStation == 'nashe' || currentStation == 'rock' ? 'Сообщение ведущим' : 'Сообщение в эфир' %}

Отправить сообщение

Сообщение бесплатное

Если номер телефона указан неверно, сообщение не будет доставлено ведущим, а в случае победы вы не сможете получить приз

Ваше сообщение отправлено!

Авторизация через социальные сети
Вконтакте
Новости НСН

Гарик Сукачев — о смерти, славе и новых песнях

Гарик Сукачев говорит, что часто врет, потому что «хорошо не соврать — истории не рассказать». Но уверяет, что в разговоре с ТАСС он ни разу не сказал неправды.

© Максим Григорьев/ТАСС

— Вы перед днем рождения дали какое-то огромное количество интервью.

— Это ужас, да. Меня заставляли это делать.

— Устаете от этого?

— Безусловно, конечно. Это одна и та же говорильня.

— А вам хотелось в юности, чтобы в вашей жизни было так? Бывало, что вас, например, забрали в милицию за драку, а вы сидите и думаете: «Вот пройдет время, и вы все вспомните, кого вы в камеру посадили!» 

— Думал ли я, что я буду знаменитым человеком? Я в этом даже не сомневался! Мой друг юности Вячеслав Ольховцев рассказывал такую историю. Когда мы были совсем юными, у нас в Тушино была небольшая компания модных ребят и девчонок. Мы собирались у подъезда девятиэтажного дома — тогда он еще был недавно построен, красивый, бело-голубой. Просто поболтать про книжки и пластинки. Там росло дерево, и однажды мы решили на него залезть. И я с него упал. И все эти мальчики и девочки стали хохотать. Слава рассказывал так: «Гарик встал, отряхнулся, очень серьезно посмотрел на нас, и мы вдруг все замолчали. И он очень тихо и спокойно сказал нам: «Вот вы сейчас надо мной смеетесь, а я буду очень знаменитым человеком». Я сам этого не помню, но верю, что так и было. 

— В вашей биографии «Путь Горыныча» рассказывается, что вы заработали первые большие деньги в 1988 году. Что на них можно было купить?

— А ничего нельзя было купить, полки магазинов были абсолютно пустые. С деньгами ничего нельзя было сделать, только пропить, прогулять и ребенка наконец-то накормить. Потом вы еще не забывайте — это молодость. Молодость прекрасна тем, что вся жизнь в кармане, деньги — пыль… Сейчас они для меня по-прежнему пыль, но теперь я знаю им цену. И отношусь к ним, безусловно, с уважением.

— Как меняется жизнь, когда приходит слава?

— Знакомства обрушиваются на тебя — как и девушки — как снежный ком. Ты не можешь пройти по улице, ты не можешь войти в подъезд, тебе звонят с утра до ночи, жена волнуется… С одной стороны — это круто. С другой — иногда кое-кому даже по роже приходится давать. Но проходит время и становится проще. Та молодежь, которая тебя слушала, вырастает и слушает уже Валерия Меладзе, Аллу Пугачеву… Я не в уничижительном смысле, просто они перестраиваются. И в подъезде уже никто не стоит.

Но все равно, ходя по улицам, ты по несколько раз в день с кем-то фотографируешься. На самом деле это клево, почему нет. Мне нравится. 

— Ваша жена выходила замуж за молодого музыканта…

— Нет, она выходила замуж за молодого оболтуса и лоботряса. Я уверен, что моя прекрасная теща Раиса Александровна была крайне не рада этому союзу. Не такой судьбы она хотела своей дочке. Я говорю теперь как папа, моей дочке скоро 16 лет, я понимаю Раису Александровну. Я с Олей познакомился, когда ей было 14.

— Вот она выходила замуж за «оболтуса», а оказалась женой рок-звезды. Как ей это было?

— Для наших жен это было ровно так же, как для нас. Они шли через тернии к звездам. Это были наши девочки, вот и все. Саня Скляр очень правильно сказал в каком-то из интервью по телеку: «Наши жены — это жены декабристов». Или их можно сравнить с женами мальчишек, младших лейтенантов, которые заканчивают военные училища, а дальше становятся маршалами или генералами. Пройдя и войны, и невзгоды, и переезды, и бытовую неустроенность. Это верные подруги.

— А песни о любви в первый раз поются жене или коллегам-музыкантам?

— Когда-то, очень давно, когда она была моей девочкой, все новые песни я пел сначала ей, конечно. Потом, когда родился наш сын Саня… У вас есть дети? Это физиологический процесс, называется теперь — постродовая депрессия. В моей молодости никто не знал этого словосочетания. Став старше, я начал это понимать.

Женщина переключается на ребенка полностью. И ваши взаимоотношения встают с ног на голову. Оказывается, что в этом человеке есть черты, которых ты не видел раньше. И, между прочим, браки из-за этого часто распадаются. Чаще всего — потому что мужчины не понимают, что пришла пора ответственности и это нужно как-то пережить.

Знаете, вместо подгузников такие марли — и все у тебя в марлях, и руки у тебя стерты до крови, потому что ты руками стираешь. И у тебя, и у нее. В общем, это тяжелое время! Кто-то расстается, кто-то остается вместе навсегда, но жизнь и отношения железно меняются.

Я долго говорю, простите. Это возрастное. Раньше я говорил мало.

— Мне кажется, ваша песня «Ольга» — одно из лучших признаний в любви в нашей музыке…

— Ну, спасибо на добром слове.

— Что сказала жена, когда ее впервые услышала?

— Я не помню. Я тогда написал целую кучу песен. Мы приехали отдыхать на Куршскую косу, а там из-за погоды отрубили свет. Было очень холодно, не было света, воды, еды. Наши друзья из Калининграда узнали об этом только через три дня — мобильных телефонов еще не было. Шел нескончаемый дождь. И я сказал: «Сяду-ка, Оля, я тебе песенки писать». А потом все эти песни стали первым альбомом группы «Неприкасаемые». Они все были написаны за эти несколько дней — такая микроскопическая «Болдинская осень».

Потом, когда ребята нас увезли в Калининград, мы пошли к одному нашему другу в гости. Сели на кухне небольшой компанией близких друзей. И они говорят: «Написал ты что-то?» Я говорю: «Да». И сыграл песню «Ольга». Они сказали: «Сыграй еще раз! Сыграй еще раз!» На что я ответил: «Больше я вам играть ее не буду, потому что через какое-то время по радио она вас всех з…..[достанет]». Что, собственно, и произошло. 

— А вы, когда пишете песню, обычно понимаете, что она станет хитом?

— Нет, конечно, я не пишу хиты и никогда не умел этого делать! Я не поэт-песенник и не тот человек, который думает: «А создам-ка я хит». Сергей Шнуров, например, устроен именно так: «Я сделаю хит, под него будут танцевать, там будет припев, который все будут подпевать, потому что его легко запомнить». Это талант такой. Я совсем другой человек, я пишу то, что я пишу.

— В 2019 году вышел ваш альбом «246». Расскажите про него?

— Когда мы его закончили, я сказал: «Пожалуй, это самое крупное, что я создал за всю свою жизнь». С точки зрения драматургии, с точки зрения всего того, что есть внутри этой пьесы, которую мы называем альбомом. Я ничего подобного еще не делал, но всю свою жизнь к этому стремился. Однажды у меня это получилось в «Ночном полете», но не до конца. «246» мы делали три года, и я очень удивлен этим результатом. Он даже не превосходит ожидания… а становится каким-то уже не твоим, как будто не ты все это сочинял, не ты работал.

Я рассказываю истории. Но сейчас очень часто лист бумаги с этой историей берется и выкидывается, потому что мне самому она не интересна. Она поверхностная и, наверное, ничего не родит в человеке, который ее услышит, — потому что она во мне ничего не рождает. Я не плюю в бесконечность, я делаю то, что кого-то тронет. Когда я был моложе, я, наверное, рассказывал истории чаще… Но это пора молодости.

Я совсем другим парнем был. Сидели б мы с вами 30 лет назад — я бы из вашего сердца быстро сделал яичницу и съел бы ее. И вы бы с разбитым сердцем ушли домой

— Альбом надо рассматривать как цельное произведение, а не как собрание отдельных песен?

— Ну, я его так рассматриваю, потому что я старомодный. Я человек, родившийся в XX веке, и мои пристрастия не изменить. Когда я рос, я читал книги и слушал пластинки. Пластинка — это как книжка. А как мы книжку читаем? Нам нужно, чтобы нас никто не трогал. Чтобы никто не кричал из-за стенки «Иди есть курицу!», «Твой обед готов!» или «Чай пить будешь?». Нужно поставить себе кассетник или виниловый проигрыватель, налить чаю или вина, и чтобы нас никто не трогал. Вот так я отношусь к музыке, так я записываю пластинки.

Пластинка — это миллиарды смыслов. Это высокое искусство. Я не говорю о том, что я делаю высокое искусство. Я в этом не сомневаюсь просто. Вообще не сомневаюсь.

— Почему «246» — это главная песня альбома?   

— Потому что это увертюра. Увертюра создается, чтобы ввести слушателей в определенное эмоциональное состояние, прежде чем начнется большое повествование. Она является квинтэссенцией чувств, которые вложены композитором в произведение. Это то, о чем пойдет речь. Знаете, в кино есть понятие — флешбэк. Он целует ее, они бегут по берегу, а дальше следующий кадр: полгода назад он спасает ее, когда она тонет, и мы понимаем — ага, вот как, оказывается, они влюбились друг в друга. Увертюра — это такой же флешбэк, только он стоит в начале.

— А вы думаете о смерти?

— Ежедневно. Memento mori. Знаете, в «Пути самурая» написано: самурай каждый день должен проживать так, как будто он уже умер. У меня не получается — я весь из страстей. Я хочу быть самураем, хочу быть человеком чести до конца, но у меня не получается. Но я думаю о смерти всегда.

— Со страхом или нет?

— Скорее нет, чем да. Но это тема не для печати. Если б мы с вами были близкими приятелями и нам нечего было бы друг от друга скрывать, или мы бы чуть-чуть побольше выпили и у нас бы языки развязались — тогда мы с вами на эту тему поболтали бы. А так… Есть русская поговорка «Не буди лихо, пока оно тихо». Старайтесь миновать таких разговоров, это довольно опасная зона. О таких вещах лучше не говорить вслух. И старайтесь не открывать свою душу незнакомцам.

— У наших молодых музыкантов есть «что-то такое, чем взрывают мир» (строчка из песни «Все это рок-н-ролл» группы «Алиса» — прим.)?

 — Задавая этот вопрос, вы сами знаете на него ответ. Если бы был какой-то гений, мы бы о нем слышали. Хотя бы фамилию и имя. Мало кто слушал [Альфреда] Шнитке и мало кто мог даже до конца его послушать, потому что это тяжелая работа. Но все о нем знали. Даже где-то в далеком колхозном клубе говорили: «Да, Шнитке, композитор, мы слышали». Вот это — явление… Но не существует обделенных поколений и веков. Всегда рождаются новые непримиримые, всегда рождаются новые гении.

Сейчас время говорильни. Везде говорят — в интернете, по телеку. А ведь во все времена говорили про молодежь. Одна и та же волынка: что это потерянное поколение. Вспомните [Евгения] Базарова, вспомните «Героя нашего времени».

Куда ни взгляни — все потерянные-перепотерянные, все недолюбленные. Но Юрий Гагарин все-таки в космос полетел? Полетел. Валера Харламов великий? Великий. Володя Высоцкий?.. А все ведь были потерянной молодежью!

«Теперь молодежь не та, а вот в наше время…» — это вечное переливание из пустого в порожнее. Я как раз не из тех, кто так к этому относится. Наверное, потому что я — ну правда! — не чувствую себя на эти дурацкие цифры. Вот честное слово. Я говорю, что это ошибка во временном континиуме, со мной что-то не так произошло.

— Вы несколько лет назад исполняли песню «Ольга» в шоу «Голос» с двумя молодыми участниками. Я читала комментарий под видео: «Гарик сам тащится от этого». Есть кайф, когда кто-то поет вашу песню?

— Нет, я спокоен. Это приятно, но никакого кайфа у меня нет. Ну вас же если по головке погладить, то вам приятно? Приятно. И мне приятно.

Несколько лет назад была такая передача на Первом канале — «Достояние республики». Они сделали выпуск, посвященный мне, и я впервые слушал, как мои песни поют другие группы. Честно говорю — я испытывал какой-то шок. Я знал, что так будет, но это было так неожиданно! И несколько неловко.

— Как будто хвалят?

— Ну, наверное, да, как будто хвалят. Я вообще всегда, когда еду в машине и слышу свою песню по радио, переключаюсь на другую станцию. Я не люблю это слушать. Я так устроен просто.

— Как будто это что-то интимное?

— Да черт его знает, не нравится — и все! Найдите мне психиатра, он все объяснит.

— У вас сейчас очень насыщенная концертная программа…

— Не-а. Видите, мы с вами сидим, я ни черта не делаю.

— Ну как же, в марте несколько концертов с небольшими интервалами — Пермь, Екатеринбург, Челябинск…

— Впереди у нас — насыщенная программа, да. Это хорошо. Наконец-то. Я устал сидеть и ни черта не делать. Хотя мы каждый день что-то делаем, но мне уже хочется как-то пошалить.

— Как раз хотела спросить: вы не устаете от такой программы?

— Конечно, мы все устаем. Но я всегда говорю: это спорт высоких достижений. Ты устаешь как собака — но ты все делаешь, чтобы устать как собака. Я говорю нашему саксофонисту: «Володя, ты должен выдувать из себя все легкие. Вот так я хочу, чтобы ты играл». Это очень тяжело, это тяжелый физический труд, от которого ты потом два дня отходишь. Но это очень кайфово и очень бодрит.

— Сколько раз за наш разговор вы соврали?

— Соврал? К сожалению, ни разу, по-моему! Просто наш разговор не был веселым. Если б был веселым — конечно, я бы прихвастнул, соврал бы с удовольствием. Потому что я это делаю очень ловко и здорово.

Подписывайся на нас в Яндекс.Дзен

Вернуться к списку новостей

Новости, которые вас могут заинтересовать

Другие статьи по тегам

{% status[currentStream]['station'] %}

{% status[currentStream]['artist'] %}

{% status[currentStream]['title'] %}

НАШЕ Радио

{% artistOther('nashe') %}

{% songOther('nashe')%}

{% track.date_formatted %} {% track.artist %} / {% track.title %}

ROCK FM

{% artistOther('rock') %}

{% songOther('rock')%}

{% track.date_formatted %} {% track.artist %} / {% track.title %}

Радио JAZZ

{% artistOther('jazz') %}

{% songOther('jazz')%}

{% track.date_formatted %} {% track.artist %} / {% track.title %}

Радио ULTRA

{% artistOther('ultra') %}

{% songOther('ultra')%}

{% track.date_formatted %} {% track.artist %} / {% track.title %}

Последние
10 песен

Закрыть
{% track.date_formatted %} {% track.artist %} / {% track.title %}