Подкасты
Меню Магазин
Закрыть
Joanna Stingray, Timur Novikov & Gustav Gurinaov, Leningrad New Painters studio 1985. (Photo by Joanna Stingray/Getty Images)
15.09.2019

Джоанна Стингрей: «Самым сложным было писать о смерти Цоя»

Имя Джоанны Стингрей в России прочно ассоциируется с группами «Кино», «Аквариум» и ленинградским музыкальным подпольем. Приехав в 1984 году в СССР, молодая американская певица была так очарована местной андеграундной культурой, что решила познакомить с нею весь мир. Изданный ею диск Red Wave («Красная волна») — сборник песен «Кино», «Аквариума», «Алисы» и «Странных игр» — показал, что если советским рокерам и не хватает технической базы, то уж в части таланта они ничуть не уступают западным коллегам.

Муза советского андеграунда и участник тех событий, о которых не догадывались даже зрители нелегальных концертов «Кино», спустя три десятилетия она решила написать книгу о своих приключениях в Стране чудес — Советском Союзе и затем России. Первая часть была представлена весной, а сейчас в издательстве АСТ выходит продолжение — «Стингрей в Зазеркалье».

Певица и продюсер поделилась в интервью ТАСС, у кого просила разрешение на рассказ о личной жизни, о каких событиях не хотела бы вспоминать и почему не слушает современный русский рок.

 
— Джоанна, журналисты множество раз спрашивали вас о ленинградской рок-тусовке, об этом написано и сказано очень много. Почему вы решили изложить свои воспоминания в формате книги?

— Я устала от вопросов «как ты в первый раз приехала в Россию?». Кроме того, я вижу по своему сайту, что людям интересно, какой была та тусовка: Гребенщиков, Кинчев… Много раз в Америке собирались сделать фильм о моих поездках в Россию, но это был бы слишком краткий рассказ, сжатый, только про первые годы. А вот в книге я могу изложить всю историю.

— Это уже вторая часть из цикла ваших приключений в Стране Советов: в марте презентовали «Стингрей в Стране чудес», а теперь — «Стингрей в Зазеркалье». По какому событию проходит «водораздел» между ними?

— Да, это уже вторая часть, и будет еще третья — с фото и всеми интервью, которые я делала в России. Я пишу для русской публики и знаю, что здесь люди хотят знать все: что делал Костя Кинчев, что делал Виктор Цой. Моя дочь Мэдисон помогала мне в написании, она очень начитанная, разбирается во всем этом. И она сказала, что нельзя делать книгу на 500–600 страниц, потому что никто не станет так читать. Я с ней согласилась и решила разделить на часть до моей свадьбы (с музыкантом группы «Кино» Юрием Каспаряном) и после нее. Даже когда собирались делать фильм, брали именно эту часть: коммунизм, период гласности — время до моей свадьбы.

Сейчас, закончив вторую часть, я понимаю, что первая была больше про чудеса, волшебство. А вторая получилась больше про жизнь — про время перемен. В первой книге все были собраны в одном месте, а во второй все разъезжаются по гастролям. Я чувствовала, что такое разделение будет верным.

— Эту часть тоже писали с дочерью Мэдисон?

— Тоже с ней. Она не хотела, но мне так понравилось, как она пишет, что я ее убедила. Она чувствует мою жизнь, те события.

— Как ей удалось так прочувствовать вашу историю?

— Мэдисон впервые приехала в Россию, когда ей было восемь лет, и еще мы приезжали год назад в мае в Санкт-Петербург. Было холодно, но красиво, солнечно. Мы тогда встретились с Юрием Каспаряном, Борисом Гребенщиковым и другими. И она почувствовала свои русские корни, ведь ее отец (участник группы «Центр» Александр Васильев) — русский. Накануне отъезда мы собрались в квартире Гребенщикова, он стал говорить о философии. И Мэдисон была так же зачарована, как я 30 лет назад. После этого она сказала: «Я русская, я чувствую это».

Тогда над моей книгой уже начал работать другой человек, были готовы три-четыре главы. Мэдисон прочитала их и сказала, что они написаны ужасно и она сделает лучше. И знаете, те написанные посторонним человеком главы были черно-белыми. Написанное же Мэдисон прямо засветилось разными красками. Для работы над книгой она посмотрела много видео о Сергее Курехине, Гребенщикове, Цое, так что она понимала, как все это выглядело. Она даже плакала, что не сможет никогда встретиться с Цоем. Он ей снился.

— При чтении книг бросается в глаза ваше восхищение Гребенщиковым и Цоем. Вам это не кажется идеализацией?

— Знаете, когда тот человек начинал писать мою книгу, он сказал: «Все эти счастье, радость, конечно, хорошо. Но где ссоры?» Я ответила, что их не было.

Мои русские друзья помнят, что каждый мой приезд был вечеринкой, я была Санта-Клаусом, который везет оборудование, подарки. Но и я многим обязана парням: они так много радости внесли в мою жизнь, понимание жизни, ощущение, что жизнь может быть радугой. Но затем пришли 90-е годы…

— В предыдущей книге вы рассказываете, как Всесоюзное агентство авторских прав устроило на вас охоту и заставляло музыкантов расписаться в том, что вы незаконно опубликовали их музыку на Западе. В частности, такую бумагу подписал Гребенщиков. Вы хоть раз обсуждали ту ситуацию с ним?

— Никогда. Изначально я сказала всем музыкантам и отдельно Борису, с которым мы делали альбом Red Wave: если будут проблемы, валите на меня. Я сама этого хотела. Все его осудили и думали, что и я этому не обрадуюсь. Но я знала, что Борис никогда не хотел проблем. Мое сердце знало, что раз он так поступил, значит, у него не было выбора. В первую же встречу после той ситуации я крепко его обняла, я хотела дать ему понять, что не держу зла.

— В книгах немало подробностей личной жизни ваших друзей. Спрашивали ли вы разрешение у музыкантов, их родственников?

— Когда я писала первую книгу, я даже не думала: а может, они будут не рады? Я просто писала от сердца, какие они прекрасные люди. На второй книге я позвонила только одному человеку — Федору Бондарчуку — и спросила его мнение, могу ли я написать о нем.

Но даже когда в первой части я писала о Косте [Кинчеве], там нет никаких подробностей. Скорее речь шла о его сексуальной энергетике. Наверное, все девушки, которые оказывались тогда рядом с ним, хотели быть с ним. Мне просто повезло. (Смеется.)

— Никаких жалоб после публикации вам не поступало?

— В прошлый приезд на последнем интервью журналист мне сказал, что есть один человек, который не рад книге. Я очень удивилась: кто бы это мог быть? Оказалось, это был Андрей Макаревич. Я писала о нем и группе «Машина времени» и просто говорила о разнице в атмосфере на официальном и нелегальном концертах. Все знают, что разница была.

Кстати, когда я строила карьеру в Москве, я хотела сделать концерт в поддержку «Гринписа». Когда я спросила Макаревича, он сразу согласился участвовать, понимая, что очень мне поможет — он уже был большой звездой. Он очень хороший человек

— Что было самым сложным при написании мемуаров?

— Первая часть писалась легко, вторая — сложнее. Сложно было вспомнить, когда были те или иные события, приходилось спрашивать Алекса Кана и его жену. Но самым трудным было то, что надо было писать о смерти Виктора Цоя. Даже когда я подписывала контракт на издание книги, сразу подумала, что, описывая мою историю, мне придется писать о гибели Виктора. Я не хотела возвращаться к этому. Когда я писала об этом, плакала. Алекс, когда переводил, тоже плакал.
Я помню, как мне среди ночи в Лос-Анджелес позвонили и сообщили эту страшную весть. Но я была в таком шоке, что не помнила даже, что после этого позвонила Алексу в Нью-Йорк. Я даже не помню, как получила визу и ездила на похороны. Когда что-то так сильно ужасает, сознание просто блокирует эти воспоминания. Долгое время после этого я не могла заставить себя вернуться в Ленинград.

Уже во время написания книги я подробно расспросила о гибели Виктора Юрия Каспаряна и Наташу Разлогову, и они дали много информации, которой не знали раньше даже мы, близкие друзья. Они раньше об этом не рассказывали.

— В свое время вы стали проводником русского рока на Запад. А сегодня слушаете Гребенщикова, группу «Алиса» и других выходцев из Ленинградского рок-клуба?

— Честно говоря, мало. Когда я уехала из России в 1996 году, не был так распространен интернет, не было Facebook. И получилось, что одна жизнь закончилась и началась другая — когда я снова американка, я стала мамой. Сейчас Борис иногда присылает мне в WhatsApp ролики, как он играет на улице, и я смеюсь, потому что он ничуть не изменился за 35 лет. Он все время пишет музыку и играет. И каждый день на Facebook: он на концерте тут, там, не может дождаться вечернего выступления и играет в метро и так далее. Он просто очень любит музыку.

Меня часто спрашивают, слушаю ли я новую музыку? Все думают, что я большая поклонница рок-музыки, что это вся моя жизнь. Но в действительности это не так. На первом месте всегда были люди, я любила этих людей, а уже через дружбу с ними — их музыку.

×